Розочка Marcel Boucher. Чудесные норвежские клипсы — анютины глазки. Винтажный раритет — барочная ящерица Kirks Folly. Новогодняя брошка Barlow. Яблочко из серии Forbidden fruits. Сова и божья коровка — конечно, Trifari. Улитка Attwood & Sawyer. И остаток в нижнем ряду — всё Trifari (особенно хороши клипсы).

Подробно о "Стэнфордском тюремном эксперименте".

Когда только пошла волна статей о подтасовочках в СТЭ, я очень обрадовалась. Неприятно было думать, что под влиянием каких-то там установок любой человек способен превратиться в садиста, мне всегда хотелось верить, что это необязательно :). Странно, что у многих эта информация вызывает противоположные чувства.

Каким-то образом ни письмо Прескотта, ни провал попытки воспроизведения эксперимента, ни множество критических отзывов от учёных пока что не смогли ослабить хватку истории Зимбардо на общественном сознании. Апелляции к СТЭ связаны с чем-то более глубоким, чем его научная обоснованность, возможно, потому, что он рассказывает нам историю о нас самих, в которую мы отчаянно хотим верить: что мы, как личности, не можем нести ответственность за предосудительные действия, которые мы иногда совершаем. Хотя принимать точку зрения Зимбардо на падшую человеческую природу и неприятно, это чувство одновременно и освобождает. Мы срываемся с крючка. Наши действия определяются обстоятельствами. Наша склонность к ошибкам ситуационная. Как Евангелие обещает избавить нас от грехов, если только мы будем верить, так и СТЭ предлагает нам некую форму искупления, специально созданную для научной эры, которую мы с готовностью принимаем.

В целом статья чрезвычайно познавательная и даёт уйму пищи для размышлений.

Чумовой рассказ на Репаблике о женщине, которая способна чуять болезни. Просто готовый сюжет для романа. Как обычно, упру кусок.

Врачи до сих пор не знают, как лечить и даже почему развивается болезнь (Паркинсона). В этих условиях ученые хватаются за все возможности – включая достаточно экзотические. Так, исследователи из Манчестерского института биотехнологий рассчитывают, что лекарство от Паркинсона можно найти по запаху болезни. И в этом поиске они полагаются на одного человека: 69-летнюю жительницу Шотландии Джой Милн. Благодаря обостренному обонянию она в буквальном смысле чует заболевание задолго до того, как его диагностирует специалист или обнаруживает сам пациент. Spiegel рассказывает ее историю.

Чрезмерно ⁠чуткий нос – такую особенность называют гиперосмия ⁠– у ⁠Милн с детства. Запахи, ⁠которые многим кажутся неприятными или резкими ⁠– выхлопные ⁠газы, запах в мясной лавке, кабине самолета, парфюмерном магазине – могут вызвать у нее сопли или даже кровотечение из носа. «В том, что касается обоняния, я где-то между человеком и собакой», – говорит о себе женщина.

Самое поразительное, что она различает запахи заболеваний: они пахнут по-разному. Болезнь Альцгеймера для нее похожа на ржаной хлеб. Люди с диабетом пахнут, как лак для ногтей. Онкологические заболевания напоминают грибы, а туберкулез – сырой картон. Но самый узнаваемый для Милн запах – это болезнь Паркинсона, потому что именно она убила ее мужа Лесли.

Состояние, которое мы сейчас называем болезнью Паркинсона, известно человечеству с древних времен. В египетских папирусах возрастом свыше 3000 лет есть описание некоего правителя, неспособного контролировать слюноотделение. В индийской аюрведе уже в 5000–3000 годах до н.э. существовало понятие «кампавата» («кампа» на санкрите – тремор). Современное название болезнь получила благодаря английскому врачу Джеймсу Паркинсону, который описал ее как неврологический синдром в своем эссе «О дрожательном параличе» в 1817 году.

Несмотря на все это, мы знаем о нарушении меньше, чем хотелось бы, и по-прежнему не умеем его предотвращать. Известно, что болезнь убивает клетки мозга, из-за чего пациенты постепенно теряют контроль над собственными движениями. Главным врагом считается белок альфа-синуклеин, нарушающий производство нейромедиатора дофамина.

Дофамин не только является частью «системы вознаграждения» мозга, помогая нам чувствовать удовольствие, но и регулирует двигательную активность. Однако исследователи даже не уверены в том, где начинается Паркинсон: одна из современных теорий предполагает, что это происходит не в голове, а в кишечнике, из которого α-синуклеины попадают в мозг по блуждающему нерву.

Процесс разрушения вырабатывающих дофамин нейронов длится не один десяток лет, и одна из сложностей, с которой сталкиваются исследователи Паркинсона, в том, что к моменту, когда нарушение становится заметным, 50–70% дофаминовых нейронов уже мертвы. На этом этапе говорить об излечении от заболевания не приходится – воскресить мертвые клетки уже невозможно.

Ученые из Манчестерского института биотехнологий, пишет Spiegel, пытаются отыскать способ диагностировать болезнь на ранних стадиях – когда лечение еще имеет смысл. Джой Милн утверждает, что обнаружила новый странный запах своего мужа задолго до того, как у него появились первые симптомы и почти за 10 лет до того, как ему поставили официальный диагноз, – когда ему было 30 с небольшим. Этот запах становился все явственнее по мере того, как болезнь прогрессировала, и его же Джой чувствует каждый раз, когда общается с другими пациентами с этим диагнозом.

Если исследователи смогут определить, что именно улавливает нос женщины – из каких молекул состоит этот запах, – они смогут создать прибор для их выявления. Это даст надежду миллионам людей, которые еще не знают, что столкнутся с заболеванием.

Проблема в том, что Милн, конечно, понятия не имеет, какие именно молекулы она обоняет. Когда ее просят описать запах Паркинсона на словах, она говорит, что он «мускусный, как кожное сало». Но у нас нет слов, чтобы обозначить все оттенки запаха, которые мы можем различить: если основных вкусов мы знаем 5, то запахов нос человека улавливает порядка 400.

Чтобы убедиться, что Милн действительно чует болезнь Паркинсона, исследователь заболевания из Эдинбургского университета Тило Кунат устроил ей тест. Он попросил ее понюхать 12 футболок, которые носили разные люди – 6 страдавших от Паркинсона и 6 здоровых, – а также разрезал футболки на части и предложил Джой собрать их, как пазл. Женщина не только собрала их правильно, но и указала на 7 футболок. Как выяснилось позднее, она не ошиблась: через 8 месяцев после теста одному из группы «здоровых» поставили тот же диагноз.

Весной 2019 года химикам в Манчестере удалось выделить молекулы, которые чувствует Милн – статья об этом вышла в марте, и Джой указана в числе соавторов. «Мускусный» запах болезни Паркинсона состоит из 4 элементов: гиппуровой кислоты, эйкозана, октадеканала (альдегид, который используется некоторыми насекомыми в качестве феромона) и периллальдегида (вещество, входящее в состав некоторых растений и эфирных масел). В ходе ряда экспериментов ученые смогли подтвердить, что содержание первых трех соединений в кожном сале пациентов с Паркинсоном повышено, а уровень периллальдегида, наоборот, ниже среднего.

В Манчестерском институте биотехнологий рассчитывают, что в конечном итоге анализ на болезнь Паркинсона на ранней стадии будет занимать всего пару минут: врачу нужно будет провести ватной палочкой по коже на спине пациента, перенести образец в устройство, которое называют «электронным носом», и вуаля: машина сразу сообщит результат. Аппарат будет стоить 15 тысяч евро.

На каком-то странном сайте очень занятное и живое интервью с Юмашевым. Не так давно была в Медузе статья про него, тоже с кусочками прямой речи. Но на "Ельцин-медиа" жёстче и познавательней. Даже не знаю, какой кусочек выбрать для маленького тизера.

— Во время тех же выборов 1996 года Павловский говорил в интервью «Вашингтон пост» о том, что большие взятки платятся журналистам за то, чтобы они поддерживали Ельцина.

— Полная чушь собачья. Конечно же, платили большие гонорары. Я слышал, что были большие гонорары в газете «Не дай бог!», там собрали действительно лучших журналистов «Коммерсанта», и они делали прекрасную газету. Возможно, Глеб называет это взяткой, я называю это гонорарами.

— Он говорил, что в одной только Москве — около тысячи журналистов, включая группу пятидесяти самых больших имен в журналистике, которые получали от 3 до 5 тысяч долларов в месяц — за то, что писали статьи в пользу Ельцина и других кандидатов.

— Да чушь полная. Откуда такие деньги? Вообще таких денег не было.

— Откуда, кстати, деньги? Это же один из самых секретных, закрытых вопросов.

— Абсолютно не секрет, это пожертвования бизнеса, бизнесмены давали деньги из своей прибыли в президентскую кампанию. Денег сильно не хватало.

— На ваш взгляд, выборы 1996 года – это все-таки попытка удержания власти или продолжение построения демократии в стране?

— Это продолжение построения демократии в стране с помощью удержания власти. Не было никаких иллюзий, что они будут делать – по тому, что декларировал Зюганов и, более того, — по тому, какие они законы выпускали (в том числе в марте 1996 года – о денонсации Беловежских соглашений, возвращении Советского Союза). При этом они собирались национализировать все, что прежде было приватизировано. Понятно было, что это будет абсолютно тотальный разворот назад, в стране будет гражданская война.

— То есть вы не согласны с Ходорковским…

— … что это была бы такая легкая прививка? На мой взгляд, это абсолютно неточная оценка ситуации. Никакой бы легкой прививки не было, просто это были бы последние выборы. Даже не стали бы играть в игру под названием «Выборы». А зачем? И главное, большинство населения абсолютно спокойно – сейчас мы можем в этом убедиться – отнеслось бы к любой такой трансформации.

— То есть вы не согласны с Ходорковским, который считает, что Ельцин не отдал бы власть любым способом? Просто этот способ был придуман такой – выборы, похожие на демократические.

— Да нет, конечно! Если бы он проиграл – ушел бы. А как он мог не уйти? Если бы у Зюганова было больше процентов, пришлось бы уйти.

— К тому, что вы все вместе скрывали болезнь Бориса Николаевича перед вторым туром, его инфаркт, — вы сейчас иначе не относитесь? Не думаете, что это было ошибкой?

— Нет, не думаю. У вас ощущение, что Зюганов пришел бы, было бы лучше? Мы это с вами уже обсуждали. Миф о том, что была бы такая прививка специальная, что народ бы быстро понял, что Зюганов плохой, экономика грохнулась бы, и все бы пошло сильно не так, и в 2000 году выбрали бы хорошего президента?.. Хорошего президента уже бы не было. Они бы попытались возродить Советский Союз, и у нас бы такое бы началось с нашими соседями по бывшему Союзу! За несколько месяцев страна превратилась бы в изгоя. Национализация прошла бы, конечно, кроваво, бизнес готов был защищать приватизацию зубами. Средний класс, только что народившийся, защищал бы свое, кровно заработанное до последнего. Это привело бы к гражданской войне. Я уверен, что это было правильное решение. И, в принципе, Ельцин второй срок отработал. Да, он иногда болел, он не мог работать так, как в свой первый срок, но он делал все от него зависящее, чтобы страна продолжала демократическое, цивилизованное развитие. Он был за рынок, за добрые отношения со всем миром, за то, чтобы в стране появились нормальные законы, которых до этого не было. Если законы не удавалось провести, он выпускал указы. Конечно, работа Ельцина во второй срок была продуктивной и полезной для страны.

— А то, что избиратель должен был знать о состоянии здоровья главного кандидата?

— Я уверен, что мы бы тогда просто проиграли. В день, когда мы объявили бы у Ельцина инфаркт, мы бы проиграли выборы.

— Но это же не демократично.

— Конечно же, это не демократично, но, на мой взгляд, тут важны были интересы страны. Интересы страны или демократично-недемократично? Тогда была возможность это скрыть. Наверное, сейчас это бы не удалось, в связи с появлением социальных сетей, утечки – уже совершенно другого масштаба. Но 1996 год – это другие времена и другие утечки. Такие вещи тогда не утекали. Сегодня, глядя назад, я считаю, что, конечно, мы были правы.

— Но это же ложь во спасение власти?

— Нет, ложь во спасение движения страны в правильном направлении. Либо вы ее дальше уничтожаете с приходом тех людей с дискредитировавшими себя за 70 лет идеями, либо есть шанс, что страна пойдет нормальным путем, и еще четыре года будет возможность двигаться в нормальном, цивилизованном направлении, а не превращаться опять в Северную Корею, в изгоя.

— Но в итоге мы получаем то, что есть сейчас.

— Нет, мы этим не получаем ничего. Каждый раз люди делают свой осознанный выбор. И в 2000-м, когда выбирали Путина, и в 2004-м, и в 2008-м, когда выбирали Медведева. А в 2012 году Медведев мог спокойно идти на второй срок. И его бы выбрали. Но он принял другое решение, и история пошла таким путем, а не другим. И все это никак не связано с 1996 годом.

Выложила на Бусти странный и злой рассказ — у меня он (пока что) один такой, ни на что не похож... я даже думала оставить его себе, но перечитала — и решила поделиться. Написан он давно, но сейчас ничего исправить не захотелось.

Вторая пьеса. Её папа очень любил.

Роберт Шуман — Phantasiestücke Op. 12 - 2. Aufschwung

Я хотела записать "Фантастические пьесы" для папы, он любил эту музыку. Записала первые две пьесы, вовсю готовилась записывать третью, но не выкладывала: хотела сначала убедиться, что у меня получится хорошо сыграть сложную "In der Nacht", а потом уж определиться с форматом сюрприза.

Не успела я со своим сюрпризом. Не услышит папа, как я играю Шумана.

Теперь уже всё равно, получится ли у меня "In der Nacht", так что выкладываю первую пьесу цикла, "Вечером".

Роберт Шуман — Phantasiestücke Op. 12 - 1. Des Abends

Легла подремать днём (будни фриланса...), и приснился мне сон.

Приснилось, что лежу я не на диване дома, в на улице перед домом, на тротуаре — впрочем, очень уютно. Дует сильный ветер, он начинает собираться вихрем. Я думаю: ничего, в Питере не бывает торнадо, — и тут вихри собираются в мощный хобот. Я думаю: ничего, он на той стороне улицы, может, ещё и не сюда пойдёт, — и тут этот хобот ложится на бок и валиком катится вдоль улицы. Хобот почему-то очень чёрный. Я думаю: может быть, он не такой уж сильный, чтобы меня поднять, — и тут хобот-валик подбрасывает и корёжит парочку автомобилей.

А я лежу, я не могу убежать. Я думаю: что можно сделать? можно лечь... а я и так лежу, удачно... может быть, ещё и уцелею. И меня очень беспокоит, что смерч может вырвать у меня из рук плюшевого мишку, которого я обнимаю. Надо бы лечь на живот, придавить мишку к земле — если торнадо не поднимет меня, то уцелеет и мишка. Но даже этого я почему-то не могу сделать и только пытаюсь обхватить мишку покрепче.

И тут я начинаю себя будить. Во сне я сердито трясу сама себя за плечи и даже бью по щекам. Просыпаться не хочется, я злюсь сама на себя и со злостью говорю: "Хватит тут разлёживаться, пора работать!"