Про мальчика Витю.

Потом его отдали в детский сад, где к нему отнеслись с заботой и пониманием. Он социализировался, прекрасно вписался в детский коллектив. Танцевал вместе со всеми, не ошибаясь в движениях. Петь, конечно, не мог. В сентябре пошел в школу. К этому моменту он уже прилично говорил. Проблемы были только с дикцией, не все звуки одинаково хорошо получались. Очень волновался: покупка рюкзака, выбор тетрадей, фломастеров, карандашей, пенала, линейки, всё такое. Синий халатик (школьная форма), который он прижимал к себе всю ночь, пока не прозвенел будильник собираться в школу.

В школе ему очень нравится. Ему выделен отдельный учитель, который сидит на всех уроках рядом с ним за партой, пока классный учитель стоит у доски. Это, конечно, за счет государства. У него появились в классе друзья. Всех он знает по имени.

---------
У нас есть знакомые, у которых родилась очень больная девочка. Пять лет она катастрофически отставала в развитии, не говорила, не ходила, не набирала вес, несмотря на все усилия родителей. Наконец, они решились и уехали в Израиль. Прошёл год. Девочка быстро растёт, говорит и ходит. У неё хорошие перспективы — но пять лет... пять самых важных лет упущены безвозвратно.

Не хочу думать, как они с этим живут.

Так, по верхам, мы с Прагой ознакомились; теперь можно было попытаться войти в какую-нибудь воду дважды :). Самым сильным нашим впечатлением был пока что рассвет на Градчанах — вот туда и решили пойти ещё раз, только немного другим путём.

Чуть припозднились, с учётом того, что Пражский град расположен довольно высоко и светлеет там раньше, а мы застали розовое небо уже на Карловом мосту.







Правда, с запада было ещё темно.

Я этот спектакль заприметила заранее и каждый день проверяла, не выложили ли литерные ряды, чтобы немедленно разжиться. В итоге поймала билеты в середину первого ряда :). Ну просто очень хотела посмотреть на дуэт Кондауровой и Зверева :).





Имхо по итогам просмотра у меня составилось такое.

Кондаурова — красотка. Я это каждый раз говорю, но не грех сказать ещё раз. В самом начале она мне очень понравилась. Но чем больше требовалось лирики по ходу развития спектакля, тем меньше нравилась. В целом — очень хорошо, очень интересно, но не совсем моё. Не может она сдаться мужчине... только уступить.





Зверев как раз артистически очень понравился. К сожалению, не очень удалась верхняя поддержка (не берусь судить, по чьей вине, Кондаурова всё-таки очень высокая), да и в поцелуе он, отлично раскрутившись, в конце с трудом остановился :). Однако общее впечатление — отличное.





Отличные были садовники (как обычно, впрочем, хотя в этот раз пара несинхронностей у них была), особенно в сцене сна, да и вообще, они шикарные в этих своих брючках )). В брючках щеголяли Андрй Арсеньев, Никита Лященко, Олег Демченко и Даниил Лопатин.



Оркестр под управлением Кристиана Кнаппа был прекрасен, когда не лажал.



Солистка Людмила Свешникова была просто прекрасна, без уточнений :).



«Парк» всё-таки — очень интересный балет. Каждый раз я о чём-то новом задумываюсь. К сожалению, в этот раз к раздумьям о любви добавились раздумья о том, почему взрослые люди не могут молча посидеть жалких полтора часа. Прямо за нами сидели просто какие-то эпические трещалки, даже поцелуй они умудрились испорить, и это несмотря на гневные взгляды.

В общем-то, состав публики понятен, учитывая цены на билеты, но обидно. В конце главная трещалка со вздохом констатировала, что не понимает она этого современного балета. Видимо, в классике она дока :).

Виталий Манский: «Там все — фейк».

Когда мы приехали уже снимать, папа чудесным образом превратился в инженера на образцово-показательной швейной фабрике, мама — в сотрудницу образцово-показательной фабрики по изготовлению соевого молока, а живут они, как оказалось, в самом шикарном доме столицы с фантастическим видом из окна. Правда, линолеум там, изображающий паркет, просто ножницами отрезан и лежит поверх цементного пола — даже не подбит под плинтуса, мебель только что внесли, картинки только что повесили, я улучил возможность и заглянул в шкаф — он был пустой, ванной никогда не пользовались, да там и нет воды, свет включали на время съемок: вообще у меня было ощущение, что дом нежилой и лифт запустили только ради фильма. Но в этом доме хотя бы три подъезда были открыты. А дом напротив — я его обошел, когда мне удалось сбежать от сопровождающих, — в нем вообще не было входа. При этом вечером в нем горели окна, но присмотревшись внимательно, я увидел, что все они горели одинаковыми лампами.
...
У меня вопросов после жизни в Северной Корее больше, чем до. Я ехал туда с каким-то вполне внятным представлением. Ну, прежде всего я думал, что это система страха, подавления, что люди внутри себя все понимают. Но, окунувшись, я увидел, что люди в принципе не только не понимают, а даже не задумываются...
...
Они знают, что живут плохо только потому, что против них Соединенные Штаты… Когда мы снимали сцену приема детей в пионеры, сопровождающие нам показали на детей — лет семи-восьми, в военной форме, и говорят: «Их родители погибли на войне, это дети войны». Какая война? Последняя война, в которой участвовала Северная Корея, была шестьдесят лет назад! Но они совершенно уверены: где-то идет война, туда уходят северокорейские войска, есть линия фронта, солдаты погибают, а вождь заботится об их детях… Они воюют, они реально воюют.

Стрелка очень любит, когда я играю на флейте. Прям прётся )).



Особенно верхние ноты её радуют.

Стрелка наблюдает, как Белка ужинает косточкой.

C большим интересом прочитала сама и рекомендую всем: Наталья Долинина. «Первые уроки».

На самом деле, там много жуткого и печального... Но хочется процитировать смешное.

В милицейском классе было двадцать три человека. Они были до такой степени разные, что учителю, работавшему там, лучше бы пойти жонглировать горящими факелами. Следователь городской милиции по уголовным делам, человек абсолютно грамотный и вполне культурный, просто не имел аттестата за семь классов — ему нужна была бумажка. На уроках он читал серьезные научные книги. Рядом с ним сидел регулировщик Павел Рудь. За год я научила его писать на обложке тетради «Павла», а не «Павела». Слова «Михайлович» мы не одолели.

Немолодой начальник паспортного стола Борщов писал без ошибок, красивым писарским почерком с завитушками. Но выучить правила, пересказать рассказ он был не в состоянии. А я еще должна была научить его разбирать предложения.

Каждый из них что-то умел. Но то, чего он не умел, оставалось недоступным. Математику им преподавал лучший учитель школы. Они пыхтели и списывали всем обществом у следователя городской милиции. Математик хватался за голову.

Никто из них не собирался в восьмой класс. Им всем нужна была только справка об окончании семилетки. Но Рудь кончил двадцать лет назад два класса деревенской школы на родном украинском языке, а следователь имел до войны девять классов — документы были утеряны: учился он в Минске. Архивов не было.

...

Милиционеры ко мне домой не ходили. Но от них тоже были свои радости. Целый год я наслаждалась тем, что переходила Невский где хотела — если даже меня останавливал не мой ученик, я сама набивалась идти в милицию и каждый раз заново радовалась эффекту: грозный дежурный ухмылялся, козырял и отпускал меня. Вскоре меня знали все милиционеры на Невском — это было очень удобно.

Учила я их не по системе Станиславского, а с голоса, как дрессировщики. Научить думать над фразой, чувствовать ее строй, понимать слово я еще не умела. Иногда это получалось с учениками других классов, если кто-то до меня хорошо их учил. С милиционерами мы просто коллективно зубрили слова, правила, примеры. Их это устраивало. Папа Карло сказал, что они мной довольны.

Когда мне бывало трудно в обычном классе, я могла спросить совета у Евгении Васильевны, у Друяновой, у завуча. Что делать с милиционерами, не знал никто. Другие учителя заставляли их вызубривать по учебнику целые страницы истории, физики, химии, отвечать наизусть ход доказательства теоремы или типовое решение задачи. Но мне нужно научить их грамотно писать — это невозможно вызубрить, и тем более я не знала, как научить их рассуждать о литературе — хоть на самом примитивном уровне, но рассуждать!

Впервые в своей учительской жизни я отклонилась от программы. Заставить их рассуждать о стихах Некрасова я не могла и потому стала читать вслух современные книги о милиции. Они разговорились. Потом мы прочли «В окопах Сталинграда» и «Теркина». Это оказалось близко: многие были на войне. Впрочем, больше, чем эти книги, им нравилась трилогия Панферова. Я робко заметила, что там все неправда.

— Ну и что? — сказал Борщов. — Разве в книгах должна быть правда?

Они рассматривали литературу как средство агитации — только. Тогда, ударившись в самую черную демагогию, я сказала, что роман Панферова «В тылу врага» — антисоветский. Они оторопели: почему?

— Потому что там засылают в тыл к немцам полубезумную женщину и припадочного мужчину. Что, у нас нет нормальных людей для работы в разведке?

Это подействовало. Они стали выискивать в книгах нелепости и показывать их мне с той же радостью, с какой мои дети демонстрировали очередное разрушение нашего семейного уюта.

Однажды Рудь, с трудом вытащив из парты свое мощное тело, провозгласил:

— И я найшов книжицу, иде нема брехни.

Это была «Звезда» Казакевича.

Сезон нобыкновенно сильный, практически все финалисты — шикарные вокалисты. Понравившиеся номера, собранные на память,